?

Log in

No account? Create an account

Previous Entry | Next Entry

Башня Братского острога, срубленная казаками триста лет назад, смотрит из глубин веков на белые паруса яхт, на длинные цепи вагонов по гребню плотины, слушает рев взлетающих реактивных самолетов. Может быть, слышится ей сиплый голос воеводы Пашкова: «И в Брацкой, государь, острог из вольных и гулящих людей в пашенные крестьяне... селить неково... охочих нет».
Живописные группы заморских визитеров с изумлением смотрят на черную башню, а гид Александр Гуревич подогревает интерес:
— Господа, это не просто исторический памятник, это лучшая реклама ангарской сосне — этому дереву триста лет!
В голодном мае 1920 года на комиссии ГОЭЛРО инженер Вельнер с горечью заметил: «Говорить в настоящее время о приступе к использованию водных сил Ангары... не приходится...» Но уже тогда экспедиция изыскателей Малышева шла по рекам Восточной Сибири. В это же время британский премьер Ллойд Джордж посматривал на нашу страну, как на рождественский аппетитный пудинг, никак не предполагая, что его внуку придется отвечать в Братске на наши вопросы и рассматривать в краеведческом музее фотографию советских работников, расстрелянных англичанами в Мурманске. Студент Кембриджа Ллойд Джордж был худ, лохмат и одет в заплатанные джинсы. Он пел песни Пита Сигера и никак не походил на колонизатора. Впрочем, седовласые инженеры Братскгэсстроя Пиотрович и Овцев тоже не похожи на лихих рубак, но первый кончил Кремлевскую пулеметную школу, а второй служил в Первой конной Буденного. Им спасибо за то, что юный лорд приехал к нам таким милым студентом.
Главный маркшейдер Братскгэсстроя Андрей Степанович Зенцов любил поговорить. Многие отмахивались от его длинных рассказов, а я слушал терпеливо и теперь не жалею об этом, потому что нет уже на свете одного из самых лучших геодезистов советского гидростроительства.
— Вы знаете,— говаривал он, заходя к нам в техинспекцию,— я вспоминаю техинспекцию Днепростроя и должен вам сказать, что отношение к ней было другое. Трепет был. А возглавлял инспекцию американский консультант полковник Купер. Этот толстый человек в большой кепке-«аэродроме» имел на стройке большой авторитет. На совещаниях он высказывался таким образом: «Как показывает опыт построенных мною десяти гидростанций...» Ни начальник Днепростроя Винтер, ни главный инженер Веденеев, ни автор проекта профессор Александров не могли сказать такого. Десять куперовских долговязых парней сидели в самой лучшей комнате управления строительством и, разложив ноги по столам, ждали вызовов. Принимали жестко, придирались, но качество было...— Андрей Степанович поднимал к небу глаза.— Полковник Купер считал в начале строительства, что нам своими силами с Днепрогэсом не справиться. Когда строители установили мировой рекорд укладки бетона — пять тысяч кубометров в сутки, Купер поверил в чудо. А в тридцать втором на митинге он стоял рядом с Калининым и Орджоникидзе. Все удивились, когда он начал свою речь: «Мне сегодня снился сон. Приснилось, что я умею говорить по-русски. Мне бы сейчас очень этого хотелось, потому что в английском языке нет
слов, чтобы выразить восхищение вашим трудом».
Жаль, что не удалось мне увидеть в Америке полковника Купера. В Вашингтоне я расспрашивал о нем доктора Мермелла, председателя комиссии по регистру американских плотин.
— Я знаю, что он жив. Но отошел от дел. За работу на Днепрогэсе он был награжден советским орденом, всегда гордился этим, но не всегда это шло ему на пользу,— улыбнулся мистер Мермелл.
Мы шагали по тихим улицам Вашингтона, засыпанным осенними кленовыми листьями, а у меня з глазах плясали кадры старой кинохроники, где босые ноги утаптывают бетон Днепрогэса.
Бетон получился прочным. Немцы рвали его так, чтобы не было и мысли о восстановлении, но большевистский бетон сопротивлялся по своим законам.
...Совсем недалеко было от войны и до Братска.
Когда мне трудно было на комбинате «Братскжелезобетон», я заходил в кабинет напротив, к управляющему Александру Степановичу Южакову.
— Ничо, Алексей, жизнь есть жизнь,— говорил «папа Южаков», потирая больную руку. А потом без всякой связи с моими тревогами о плане реализации вдруг вспоминал: — Семь ранений все-таки. Одиннадцать штыковых атак.
У меня сначала не укладывалось это в голове. Как же так: замполит, а потом командир дивизии — и врукопашную?
— Все было,— улыбался Южаков,— и видишь, жив. А ты говоришь — план реализации. Переживем.
Но меня уже сжигало любопытство.
— Александр Степанович, а как оно, в штыки-то?
— Ты знаешь, не помню ничего. Бежишь, кричишь... неприятель стреляет в упор... плечо мне прострелил. Я его на штык. Потом, когда стихло, отошел в сторонку, сел на пень и заплакал.
Южаков смеется, потому что видит тупые мои глаза,— я никак не могу представить себе этот пенек и огромную фигуру подполковника в каске, с трехлинейкой — и со слезами на глазах.
У Александра Степановича есть торжественный черный пиджак, как чешуей, покрытый орденами и медалями. Есть там орден Ленина и за двенадцатую «штыковую» атаку. Южаков командовал строительством ЛЭП-220 Иркутск — Братск. Линия в 660 километров длиной через глухую тайгу, болота, мошкару и морозы шла со скоростью один километр в сутки.
А бывший лейтенант Красной Армии Степан Бакланов воевал по-другому. В канализационных колодцах Бухенвальда он испытывал оружие для восстания. Собранные им из немыслимых деталей пистолеты оживали от его ненависти, рвали молниями зловонную темноту, а потом ждали своего последнего боя. Накопленную за четыре года ярость выплеснул Степан в том бою, и это оружие было пострашнее самодельных пистолетов... Не многие знают в Братске, откуда у заместителя начальника строительства Братского алюминиевого завода Степана Михайловича Бакланова медаль ГДР «Борец против фашизма 1933—1945 гг.».
Заместитель Наймушина по снабжению Владимир Михайлович Янин командовал в войну артиллерией стрелкового полка, дважды был тяжело ранен и один раз контужен. Когда его полк, отпраздновав уже победу на Эльбе, спал хмельным сном победителей, Янин услышал далекий лязг гусениц и шум моторов.
Он выглянул в серый майский рассвет и обомлел. По узкой улочке, прямо на расположение его батарей, шла колонна танков и бронетранспортеров с белыми молниями на бортах. В откинутых люках торчали черные фигуры эсэсовцев.
Вдвоем с ординарцем, полуодетые, они все-таки успели развернуть ближнюю к улице пушку ив упор, прямой наводкой расстреливали колонну, и первые подбитые машины блокировали ее в суматохе боя на тесной улице. А через два часа командир построил полк в каре, в центре которого стояли у покореженной пушки майор Янин со своим ординарцем, закопченные порохом и одетые не по уставу.
— Спасибо, Янин. От всех спасибо,— сказал командир полка и расцеловал их обоих.
Даже многим нашим братским друзьям, почти сверстникам, пришлось повоевать. Секретарь комитета комсомола Братскгэсстроя Женя Верещагин летал на бомбардировщиках стрелком-радистом. Вася Герасименко в семнадцать лет взвалил на плечи противотанковое ружье. Он и работать в Братск приехал в шинели.
С такими людьми можно было идти на любые трудности. И мы рядом с ними не могли работать плохо.
Идет время. Теперь уже мой сын, студент МИСИ, дежурит на вечерних московских улицах в дружине имени Паши Комарова. А в Усть-Илиме окончил десятый класс паренек со светлой улыбкой — Паша Комаров. Он родился в том самом 1959 году, и родители-однокурсники назвали своего сына именем погибшего товарища.
А я, когда приезжаю, прихожу к плотине потрогать бетон. Закрою глаза и снова вижу котлован, слышу треск перфораторов и сирены кранов, дыхание отшумевших сражений. Память вызывает тех, кого уже нет. Иван Наймушин, Григорий Несмелов, Владимир Янин, Недлен Кузьмичев, Борис Гайнулин, Игорь Авштолис, Григорий Трахтенберг, Борис Поспелов, Геннадий Борисов, Александр Букреев, Григорий Костюченко...
Хорошо, что приезжают сюда белокрылые свадьбы и десятиклассники встречают рассвет.
...Далеко за Падунским сужением уже гудят пять могучих генераторов Усть-Илимской ГЭС, а в середине таежной дороги Братск — Усть-Илим появился указатель «Богучаны».

Журнал Юность № 01 январь 1976 г.

Оптимизация статьи - промышленный портал Мурманской области